Мои руки давно нежность забыли будто с тобой был не знаком скачать

Песни о Любви — Настоящие Песни о Любви

Чтоб душа моя не мешала Разбирать письмена твои, — Это что касается И когда после всех мучений Я забыл слова на родном — Ты, как След, который в песке оттиснут, знак, впечатанный в известняк, Тот Превратится ли в сущее решето Мой бюджет, что был искони дырявым, —. Ну, вот малыш и мы с тобой наедине. И то, что ты хочешь сказать уже давно известно мне. Типо: «Я устала и не могу так больше. В твоих руках мое сердце прошу не урони,. объяснено 6% Где то между грубым и нежным, Былым и И я знаю, любви закон нам не знаком Я хочу, чтоб между нами была только настоящая любовь А теперь забыл начисто, Где они и что они значили. .. Будто бы на полпути между мной и тобой.

Под стук колес, я думаю о доме О тех, кто дорог и далек сейчас, Как обниму, вернувшись снова И вновь уеду, в нужный час И снова буду возвращаться Ну а в разлуке вновь скучать И все же буду улыбаться, И грусти волю, не давать. Пассажиру Я налью тебе чаю покрепче, Угощу пирогом с грибами, Ты попробуй отведай все сразу Буду этому очень рада.

Ну а ключ подбирать не нужно, Не замочек ведь я однако, Мне улыбка твоя знак дружбы, Пассажирам я очень рада. Это временно, знаю, что временно, Но хочу я сказать, что люблю, Я люблю нет и вовсе не временно, Я тебя очень сильно люблю.

Наши встречи короткие, пылкие, Не во сне, уже на яву, Только помню, что это все временно И я снова себя сдержу. Уезжаю насколько не знаю я, Может месяц, а может на два, Только знаю и это временно, Через месяц увижу. Стало это привычкой у нас, Это временно — постоянное, Мы встречаемся в месяц лишь. Мираж Я пишу тебе несколько строчек, По дороге под звуки колес И мечтаю о будущей встрече, Представляю, все будет всерьез. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная дорога безысходна и пряма.

Ветер носит клочья дыма, бьется в окна, гнет кусты. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет. Выдох на последнем слоге, вход, и выдох, и опять! Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул в траве густой.

Она глядит куда-то Поверх густой травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока я сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье на крыльце, И долгие разлуки, И вечная — в конце. Пока ее геенной Пугает душный зной — Мне снится сон военный, Игрушечный, сквозной.

Но сны мои не вещи, В них предсказаний. Мне снятся только вещи, И запахи, и цвет. Мне снится не разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть. И этот малахитный Ковер под головой — С уходом в цвет защитный, Военно-полевой.

Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. Как я буду без тебя? Как-то без твоей подсветки Мне глядеть на этот свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то вынести смогу? Как мне с этим расставаньем, С этим холодом в груди?

Как-то там, без оболочки, На ветру твоих высот, Где листок укрылся в почке, Да и та едва спасет? Ангел мой, мое спасенье, Что ты помнишь обо мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне?

Ради Бога, ради Бога, Погоди, помедли, пого… Звон разбитого стекла. Непричастный к добру и ко злу, вообще говоря, Я не стану подобен козлу, вообще говоря, Что дрожит и рыдает, от страха упав на колени, О своих пред Тобою заслугах вотще говоря. Им и вправду со мною плохо… Понимаю своих врагов. Им и вправду со мною плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Полк, в котором такой стрелок, неизбежно терпит фиаско.

Гвозди гнутся под молотком, дно кастрюли покрыла копоть, Ни по пахоте босиком, ни в строю сапогом протопать. Мне чужой ненавистен запах. Я люблю себя больше всех высших принципов, вместе взятых.

Это только малая часть. Общий перечень был бы долог. Я и сам до всего допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел на меня в упор и читал меня, будто книгу: Боже, как это мне понятно! У меня не меньше причин быть скотиной, чем у любого.

Кошка, видя собственный хвост, полагает, что все хвостаты, Но не так-то я, видно, прост, как просты мои супостаты. Оттого-то моей спине нет пощады со дня рожденья, И не знать состраданья мне, и не выпросить снисхожденья, Но и гордости не заткнуть. Я не Шмыга какой-нибудь, чтобы все меня понимали. Отсрочка Елене Шубиной …И чувство, блин, такое кроме двух-трех неделькак если бы всю жизнь прождал в казенном доме решения своей судьбы.

К кому на очередь? К судье ли, к менту, к зубному ли врачу? И не пойму, что это ад. В желудке ледянистый ком.

Как душа дышала, как пела, бедная, когда мне секретарша разрешала отсрочку Страшного суда! Стирает то, что чересчур болит. Поэтому я помню так.

Но этот дом я помню. Замполит — Иль как его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит напротив молодца с плаката У стенки, перепуган и стыдлив.

Моя душа в моих стихах

Одежду Мы сняли, аккуратно разложив. Майор следит, не спрятано ли между Солдатских ягодиц и пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, сюда входящий. Вышел срок Прощаниям с родными: На сборном пункте не случится чуда — Три дня нас будут там мариновать, А после расфасуют в карантины. Когда опять Нас выпустят отсюда, миг единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную жизнь пройдя до середины — И то я вспомню это: Майоры Не любят шуток.

Я же с детских лет Во сне боялся убегать от своры.

  • Песни о Любви
  • Hann - Зачем Любили
  • Результаты по запросу “Ты моя ”:

Держа в руке военный свой билет, В котором беспристрастный медработник Мне начертал: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш класс сюда водили на субботник. Троллейбус, грязноват и грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, куда глаза глядят И провода велят… Теперь я снова — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!

И мне не тяжело Нести домой пакет томатов мокрых Стоял с утра, досталось полкило. Меня ничей не остановит окрик. Немногое для счастья нужно. Для многих рост его уже привычен, Но необычен богатырский вес, И даже тем, что близко с ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают восхищенный интерес.

Зато в столовой страх ему неведом. Всегда не наедаясь за обедом, Он доедает прямо из котла. Он следует начальственным заветам, Но несколько лениво… и при этом Хитер упрямой хитростью хохла. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают с почтой, Любые разъясненья ни к чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: Все получилось точно, как в журнале, И Петя хочет, чтобы все узнали, Какие в нас-де дамы влюблены.

Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, что Петя Таракуца Всех обогнал и с этой стороны! И он вовсю показывает фото, И с ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: Дежурный лейтенант сегодня мил, По нашей роте он один из лучших, И на экране долговязый лучник Прицелился в шерифовских громил. Отважный рыцарь лука и колчана Пускает стрелы. Ужель его сегодня окружат? Играет ветер занавесью куцей, И я сижу в соседстве с Таракуцей И думаю о том, что он мой брат.

Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни в дружбе, ни в любви, Никто уже не требует поэта К священной жертве — бог с тобой, живи И радуйся! Тебе не уготован Высокий жребий, бешеный распыл: Как будто мир во мне разочарован. Он отпустил меня — и отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает на разрыв, кидает в дрожь, Но в глубине души предполагает, Что ты его в ответ перевернешь.

Однако не найдя в тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: Как славно было прежде — Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде… Но ты не волк, а семеро козлят. Я так хотел, чтоб мир со мной носился, — А он с другими носится. Так женщина подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее в кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня на праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра.

Никто уже не ждет от переростка Ни ярости, ни доблести. А я-то жду, и в этом вся загвоздка. Но это я могу перенести. Как бронируем место в раю!

Дмитрий Быков. Собрание стихов

Как убого, как жалко лелеем Угнетенность, отдельность свою! Как, ответ заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себе обреченность пророчим И свою уязвленность храним! Это все перевесит. И вот американские стихи… И вот американские стихи. Печатает поэзы И размышления о мире в мире. Студентка фотографии не видел, Но представляю: Перечисленья Всего, на чем задерживался взгляд Восторженный: Безмерная, щенячья радость жизни, Захлеб номинативный: В разны годы Я это слышал!

А утром солнце будит сонный дом, Заглядывая в радужные окна. Салат Из крабов; сами крабы под водой, Еще не знающие о салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник и раздвинутый шезлонг… Помилуйте! Я тоже так умею! Меж тем Мои друзья сидят по коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А потом стучат Угрюмо на раздолбанных машинках, И пьют кефир, и курят "Беломор", И этим самым получают право Писать об ужасе существованья И о трагизме экзистенциальном!

Да что они там знают, эти дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы грек увидел наши игры! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться о себе самом, Привыкши прятать свой дрожащий ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт!

Что знают эти, там, Где продается в каждом магазине Загадочный для русского предмет: Футляр для установки для подачи Какао непосредственно в постель С переключателем температуры!. Но может быть… О страшная догадка! Быть может, только там они и знают О жизни! Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем в ямбы и хореи. От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, кто кругом виноват, Сразу сделались все виноваты.

Умирать не в холодном поту, Не на дне, не измучась виною, Покупая себе правоту Хоть такой, и не худшей ценою, Не в тюрьме, не своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я не то что боюсь умереть, А боюсь умереть некрасиво.

Блажен, кто белой ночью после пьянки… Лучше уж не. Иначе с чем сравнишь? С этим домом нетопленным как примирить Пиротехнику нашу? Что нам делать, умеющим ткать по шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей? У приверженца точки портрет запятой Вызывает зевоту. На каком языке с немотой Говорить полиглоту? Убывает количество сложных вещей, Утончённых ремёсел. Упрощается век, докатив до черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит простота нищеты Безо всяких излишеств.

И всего ненасущего тайный позор Наконец понимая, Я уже не гляжу, как сквозь каждый узор Проступает прямая. Остаётся ножом по тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, и по собственной резать кости, Если нету слоновой. Снился мне сон, будто все вы, любимые мной… Снился мне сон, будто все вы, любимые мной, Медленно бродите в сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной Или уставясь в окно с перспективой туманной.

Я то к одной, то к другой: Только тебя не хватало? И снова по кругу Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд, Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу. Сделать, бессильному, мне ничего не дано. Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны. Не все ли тебе-то равно, Что происходит: Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как же мне страшно всегда Было себя представлять продавцом-зазывалой, Бедным торговцем ненужностью! Никто не нуждается в.

Жалость другая нужна и подмога другая. Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел, Белый, из пластика, мусорным ветром несомый: Здесь не слышали слова "монета"! Чем мне помочь тебе, чем? Я и сам ещё что-то могу потому, Что не знаю всего о себе, о народе И свою неуместность нескоро пойму. Невозможно по карте представить маршрут, Где направо затопчут, налево сожрут. Привыкай же, душа, усыхать по краям, Чтобы этой ценой выбираться из ям, не желать, не жалеть, не бояться ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай отвыкать от любой и любого И бежать, если только привыкнут.

Двадцать семь раз я, глядишь, уже прожил День своей смерти. Веры в бессмертие нет ни на грош. Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам не оставил спасительной позы, чтобы эффектней стоять у стены. Отнял желания, высушил слезы И отобрал ореол у войны. Все же мне лучше, чем дичи под сетью. Два утешенья оставлены. Все можно объяснить дурной погодой… Все можно объяснить дурной погодой. Перевалить на отческий бардак, Списать на перетруженный рассудок, На fin de siecle и на больной желудок… Но если все на самом деле так?!

Бродский Прежде она прилетала чаще. Как я легко приходил в готовность! После безумных и неумелых Привкус запретности! О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме как высшей точке блаженства, Перекрестившись прости нас, Боже! Как не любить перекрестной рифмы? О, сладострастные стоны гласных, Сжатые губы согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар и томленье заднеязычных! Как, разметавшись, мы засыпали В нашем Эдеме мокрые листья, Нежные рассвет после бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую прелесть стихосложенья!

И, залетев, она залетала. Через какое-то время месяц, Два или три, иногда полгода Мне в подоле она приносила Несколько наших произведений.

Если я изменял с другими, Счастья, понятно, не получалось. Все выходило довольно грубо. Тут уж она всерьез обижалась И говорила, что Н. Однако все искупали ночи. Утром, когда я дремал, уткнувшись В клавиши бедной машинки, гостья, Письменный стол приведя в порядок, Прежде чем выпорхнуть, оставляла Рядом записку: Нынче она прилетает редко.

Тонкие пальцы ее, печально Гладя измученный мой затылок, Ведают что-то, чего не знаю. Что она видит, устало глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся в складки ее туники? Или пейзаж былого Эдема?

Метафизические обломки Сваленной в кучу утвари, рухлядь Звуков, которым уже неважно, Где тут согласный, где несогласный. Строчки уже не стремятся к рифме. Метры расшатаны, как заборы Сада, распертого запустеньем. Мальчик насвистывает из Джойса. Да вдалеке, на пыльном газоне, Н. Я, пребывая при своем, Не эмигрирую, поскольку Куда как тяжек на подъем: Я не умею жить в Париже. Разлука мне не по плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб не продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся в вертеп, Я буду делать переводы, Чтоб зарабатывать на хлеб, И, отлучен от всех изданий, Стыдясь рыданий при жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся на шею.

Я сам себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что принимаю, Что понимаю ход вещей, Найду предлоги для расплаты, Верша привычный самосуд… Мы вечно были виноваты — За это нам и воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют ставить к стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья и злобы Я пропаду ни за пятак: Добро б за что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — за просто так!

Прощай, свободная Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая стихия — Так называемый народ! Опять взамен закона дышло, И вместо песни протокол, И вместо колокола слышно, Как в драке бьется кол о кол! Пустынный берег был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, и наползала тень.

Федотовы еще не развелись. Стогов не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину не увел какой-то тип. Сергей и Леша тоже были живы. Около воды Резвились двое с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям.

Смех и голоса Неслись на берег с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но ветер стих, и паруса висели. Прибалтика еще не развелась С империей. Кавказ не стал пожаром. Две власти не оспаривали власть. Вино и хлеб еще давали даром. Москва не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула из грязи в квази-князи. Еще не раскололась скорлупа Земли, страны и нашей бедной связи. Маленький урод Стоял у пирса.

Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Я смотрел туда, Где чайка с криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку тень туда не доставала. Земля еще не треснула. Вода Еще не закипела в котловинах.

йПУЙЖ вТПДУЛЙК. уФЙИПФЧПТЕОЙС Й РПЬНЩ (ПУОПЧОПЕ УПВТБОЙЕ)

Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы не плясали на руинах. И мы с тобой, бесплотных две души, Пылинки две без имени и крова, Не плакали во мраке и тиши Бескрайнего пространства ледяного И не носились в бездне мировой, Стремясь нащупать тщетно, запоздало Тот поворот, тот винтик роковой, Который положил всему начало: Не тот ли день, когда мы вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали каждый о своем И допивали таллинское пиво?

О нет, не. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи при виде мангуста кто могли, разъехались кто. И стоит такое тихое лето, что расслышишь каждую стрекозу. Я живу один в деревянном доме, я держу корову, кота, коня. Обо мне уже все позабыли, кроме тех, кто никогда не помнил.

Сею рожь и просо, давлю вино. Я живу, и время течет обратно, потому что стоять ему не дано. Как заведенный, повторяю вновь и вновь: Ах, если бы начать все как-то снова!. Но кончен бал, свечу зажгла Ее величество Луна, Ушла домой ее величество Любовь Когда мы были молоды, бродили мы по городу, Встречали мы с подружками рассвет.

Свиданья назначали мы, и все тогда считали мы, Что лучше моста места встречи. В те дни неповторимые один встречал любимую Почти всегда на Каменном мосту. Другой, придя заранее на первое свидание, На Троицком стоял, как на посту.

У всех была симпатия, У каждого был мост любимый. Весною незабвенною и я встречался с Леною, И наш маршрут был трогательно прост: Купив букет подснежников, влюбленные и нежные, Мы шли всегда на Поцелуев мост.

Стареем неизбежно мы, но с Леной мы по-прежнему Друг в друга влюблены. А в чем секрет? А в том, признать приходится, что все мосты разводятся, А Поцелуев - извините, нет!